Из воспоминаний

псаломщицы Покровского собора
Людмилы Ошурковой (г. Барнаул)

Давным-давно, примерно в 1957-58 гг., еще не запрещали совершать Рождественские, Крещенские, Пасхальные службы ночью. По рассказам пожилых людей я знала, как они ходили на ночные Богослужения со своими мамами или бабушками. И вот однажды меня тоже взяла мама на такую службу. Мне очень понравилось. А когда подошло время другого такого праздника, мама сказала:
— Ты приляг, отдохни, а потом я тебя разбужу.
Вдруг слышу:
— С праздником, доченька, пора вставать разговляться!
Соскочила я, спросонок не поняла, думала, что в церковь пора, а оказалось, что мама с бабушками уже вернулись со службы.
— Как же так?!
Мама и говорит:
—Уж очень ты сладко спала, я и пожалела тебя будить.
Такого рёва я еще никогда не задавала, так было обидно, что все не спали, встречали Христа рождшагося, а я одна проспала. Ничем не могли меня унять, и только когда твердо мама пообещала больше не “жалеть”, я кое-как успокоилась, но долго с болью вспоминала эту утраченную ночь.

Люди говаривали, что на Пасху “солнце играет”. Чтобы понаблюдать за этим чудным явлением, мама свечой наносила копоть на стеклышко, и тогда можно смотреть через него на солнце. Но однажды мне запомнилось, как можно было следить за этой “игрой” невооруженным глазом. К Пасхе всё в доме чистилось, все уголочки, все закоулочки, все тряпочки выстирывались, все было нарядно. На окнах у нас висели очень красивые гипюровые шторы Ленинградской фабрики (самой лучшей в те времена). Узор был очень красивый. И вот, когда на первый день Пасхи, мы вернулись из церкви, разговелись и надо было ложиться отдыхать после ночной службы, мне не хотелось, я ждала, когда же “заиграет” солнышко. Меня заставили лечь, но я не спала и удивлялась, как можно спать в такой день. Наконец взрослые отдохнули, и мама достала приготовленные стеклышки. Но пользоваться ими не пришлось. Когда солнце начало то вспыхивать, то угасать, на полу от штор был такой яркий рисунок, что я запомнила этот момент на всю жизнь. Игра была настолько очевидна, что и сейчас вижу, как узор становиться ярким и четким, а потом вдруг угасал, и нельзя было различить на полу его очертания, а потом опять ярко-ярко. Это продолжалось долго. Даже не один день. Ни у кого после этого не оставалось сомнений, что солнышко, как и всякое творение Божие, славит, как может своего Творца, и радуется Празднику праздников.

Мама всегда держала хозяйство, у нас были и козочки, и курочки, и свинки, даже уток один раз умудрились держать. Приближалась Пасха. Все было готово, и вдруг мама говорит, что не пойдет ко всенощной.
— Вы идите, а я потом приду.
Когда утром мы вернулись со службы, мама нам показала маленьких козлят. Кажется, что удивительного – весна! Но… папа и мама этих козлят были черные с едва серыми боками, а козлята родились чисто белые без единого пятнышка, да мало то — их оказалось четверо: три козочки и козлик! Мама говорила, что Господь нам подарок такой сделал, потому что даже двое редко у коз рождаются, а здесь целое стадо, да еще козочки.
— И оделись в белое, знали, что сегодня Пасха! – так говорила мама, улыбаясь.

Воспитывалась мама на Украине. В три года она осталась сиротой. Их было пятеро. Старший брат повез их куда-то к тетке, но по дороге сначала младших сестер сняли из-за дизентерии, потом маму в каком-то городе оставили, а потом и восьмилетнюю Марусю по дороге в детдом пришлось сдать. Когда брат, звали его Андрей, вырос, то разыскал сестер. Сначала Марусю, а потом Шуру. К этому времени мама уже была удочерена семьей украинцев и жила в Кировоградской области. Новые родители были верующими, и всю жизнь мама говорила, что больше всего благодарна Кононенкам за то, что научили ее знать Бога.

Обычно дети любят слушать сказки на ночь, а я почему-то всегда просила:
— Мама, расскажи, как ты была маленькой.
Уже все ее рассказы я знала наизусть и ничего нового мама не могла больше рассказать, но моя просьба оставалась прежней не один год.
Рассказывала мама, как ходили в церковь на Троицу. Перед праздником все-все украшают зеленью. Там принято на иконы вешать рушники-полотенца. Так самые красивые, чудными узорами расшитые достанут из скрыни (сундука), украсят иконы ими, а потом все зеленью, цветами, ветками обставят. На полу тоже трава да цветы, дорожку к дому сначала желтым песком посыпят, а потом травой выстелят, вход тоже молодыми деревцами обставят. Красота! И калитка ветками украшена. Утром на рассвете идут “до церкви”. В то время уже многие храмы были закрыты, и им приходилось идти в церковь несколько километров. Шли босиком, а через плечо несли узелок-котомку на палке. В ней праздничная одежда. Подойдут к селу, остановятся у “ставка” (пруд), умоются, ноги вымоют, развяжут узелок, обуются, оденутся и шагают в церковь. А после службы что-нибудь купят ради праздника: или пряник, или “петушок” и конфету из семечек и сахара (казинаки). Уйдут из села при параде, а за околицей опять разуются, снимут праздничные “спидныци” (юбки), опять все в узелок, да через плечо и – гайда домой. По дороге где-нибудь на полянке присядут, покушают, “пташок” послушают, и дальше идут.
Не было такого, чтоб в праздник работали. Никто не говорил, что самый разгар “сезона”, что “день год кормит” и пр. Зато в будни не сидели. До зари, благословясь, подымались – и в поле до самого заката. Часов не было. Дедушка посмотрит на солнце из-под руки:
— Эге, снидати пора.
Садятся кушать. Вечером тоже по солнышку определяет, что “до дому трэба ихаты”, и поехали.
Дедушка рассказывал маме, как у них в деревне “ведьмака” жила. Все село знало о ее темных делах, и боялись ее люди. В то время дедушка был еще совсем молодым. Как-то переходил он мосточком через ставок. Вдруг, как прыгнет сзади кто-то ему на шею. По всему чувствует, что кошка большая. Не может он ее скинуть. Стоит, как вкопанный, пот холодный льется, а ни голоса подать, ни рукой пошевелить. Одно пришло в голову: “Да воскреснет Бог…” Только подумал эти слова, чудище как спрыгнет, да с такой силой отскочило, что Ефим едва на ногах удержался. Глянул, и правда, огромная кошка с горящими глазами помчалась в сторону села, оглашая окрестности диким воплем. Долго дедушка не мог войти в себя. Уже и молитву всю прочел до конца, и снова начал читать, а ноги не слушаются, и тело будто побито – не шевелится. Кое-как до дома добрался. Святой водички испил да умылся ею, тогда только и полегчало.
А в другой раз ездил он на базар в город, ну, груженый, конечно, был. И застала его ночь в лесу. Что делать? Надо ночевать. Решил он помолиться. Прочитал “Живый в помощи”. Учили его, что три раза надо прочесть, а потом еще “Милосердия двери” тоже три раза. Прочитал он, а третий раз не смог – уснул. Вдруг слышит что-то непонятное. Открывает глаза, а около телеги мужик стоит и дергает руку, а отдернуть не может. И давай будить хозяина, говорит:
— Отпусти меня, не надо мне ничего, только отпусти.
Дедушка удивился:
— Так я же тебя не держу.
— Как не держишь? Слово знаешь, не могу уйти. Я уже второй раз к тебе подошел. Первый раз какой-то седенький старичок вышел из лесу, я и убежал. А теперь вот от телеги не могу руки оторвать. Опусти, Христом Богом молю! Ничего у тебя не возьму.
Дедушка говорит:
— Так это Николай чудотворец тебя спугнул, а ты не понял, вот и пострадал. Иди с Богом!
А тот не может оторваться. Тогда вспомнил дедушка, что не дочитал молитву до конца, да и прочел всё до последнего слова. Мужик сразу как хватит бежать без оглядки, и был таков. Дедушка, конечно, тоже струхнул, но на всю жизнь запомнил, что до конца молитвы вычитывать надо. Тому и маму мою научил, а она мне передала этот урок.